Не места ли китобойного промысла Флот Север стережёт? Вопрос "От кого?" на первый взгляд может показаться глупым. Они же сами из кого угодно ворвань выварят. Но глупым вопрос выглядит только на первый взгляд. Как насчёт точно таких же ребяток с Юга?
Места нагула китов хорошо известны. Их не то, чтобы сильно много. Так что, эксцессы вполне возможны.
В центре приёмного зала – статуя на круглой колонне. Делать особо нечего, решаю осмотреть поближе. Статуя, несомненно, золотая, а не бронза полированная. Выныривающий нарвал. Изображён весьма реалистично, если не считать двух кручёных бивней вместо одного. На спине восседает молодая женщина в облепившей тело рубашке на бретельках. Волосы развиваются. Замахивается гарпуном. Хм. Гарпун-то довольно современно выглядит. Массивные лапы, раскрывающиеся при попадании в тело кита. Сердце опять чуть холодеет. Повнимательнее вглядываюсь в лицо с глазами из белой эмали и изумрудов. Взгляд на лицо. Взгляд на наконечник гарпуна. Снова на лицо. На гарпун. На лицо. Сомнений быть не может. И в этой области прогрессорша успела оставить след.
– Что, узнать не можешь?
Умеет дочь этой статуи подходить незаметно. Благодушно щурится. В руке – глазурованная бутылочка любимого рисового вина. Презирая манеры, изрядно отпивает из горлышка. Она может себе позволить на манеры плевать. Последние несколько лет мы напару слывём людьми с самыми безобразными манерами во всей Империи. Я-то забыл всё. Она же сознательно провокациями занимается. Или же просто статусом пользуется. Сейчас , скорее, второй случай. Снова отпивает.
– Ну да, она это. Упросили её китобои дать разрешение на такой памятник.
Интонация даже изменилась. До сих пор любит в лучах материнской славы погреться. Хотя, сама не так давно бабкой стала, двоюродной, правда. Но жизнь на месте не стоит. Хотя, чего бы ей не греться, ведь мать её действительно любила.
– А по какому поводу?
Смеётся совсем беззлобно.
– Лишнее подтверждения, самые тяжёлые заболевания и ранения с повреждением мозга. Ты же был на открытии!
– Я забыл.
Снова смех.
– Могу напомнить.
Киваю. Знаю прекрасно, обожает о материнских подвигах рассказывать. Вполне простительная человеческая слабость.
– Тут с конца лучше начать. Сам видишь, статуя того, – хихикает, – весёленькая. Когда скульптор проект принёс, она посмеялась, сказала, что и в молодости такой красивой не была. Но статую потребовала одеть. Художник был очень своевольным. Одел, как видишь.
– А что она?
– Смеялась снова. Сказала: "Ставь такую!" Китобои её ведь искренне отблагодарить хотели. Она понимала.
– Что же она такого им сделала?
Залпом опустошает бутылочку. Новую тут же подносит здоровенный совершенно седой китобой. Кивок в ответ.
– Что, Солёный Змей, дела или просто поздравить пришёл?
– Поздравить! Какие сейчас дела?
– Что, много взяли?
– Не то слово. И всё Госпоже Моря благодаря.
С искреннем почтение, почти как религиозный фанатик, кланяется статуи. Изумруды безразлично смотрят в ответ. Интересно, каким был при жизни этот взгляд? Дина грозит пальцем.
– Смотри у меня! Думаешь, не знаю, что вы ей молитесь втихаря? – китобой не заметил, но я-то Дину куда лучше знаю. Чуть дрогнул голос, самую малость, но дрогнул. Её мать от всей души почитают. Она, атеистка, стала для этих людей дочерью богини, – Она человеком была.
Поклонившись ей, точно так же статуи, он уходит. Верховный задумчиво смотрит на бутылочку. Кажется, просто не хочет, чтобы я видел пьяноватые слёзы в её глазах.
– Ей и правда молятся?
– К сожалению, да. Вспомнили, что там, где сейчас море когда-то почитали богиню моря. Решили, что мама – она. Ладно, хоть жрецов её культа нет.
– Только что видел одного, кто им не откажется стать.
– Видела. Не спорю. И не одного. С ними, считай, бесполезно уже. Детей их учить надо. Учим.
– Ты так и не рассказала, что же такого для них одна сделала…
– Слушай, ты мне друг, но голову тебе я как-нибудь вскрою. Больно уж понять охота, что же там отбито… Ладно, в руке у неё что?
– Гарпун.
– Что с ним делают?
– В кита бросают. С лодки.
– Правильно. Значит, помнишь кое-что. Странного в гарпуне ничего не видишь?
– Лапы раскладные. Там, вроде, ещё бочонок с порохом закрепить можно. И его не кидают, из пушки им стрелять можно. К нему трос крепится…
Дина злобно упирает руки в бока.
– Так чего ты дурака валяешь, что не помнишь ничего? Она же им это и предложила! Гарпун с лапой и взрывчаткой да пушку гарпунную. Такой гарпун сразу убивает кита. Любого. Даже самого крупного. Порох намного сильнее человеческих рук в деле убийства. Убить с одного выстрела. Издалека, убить сразу, не ждать, пока вынырнет и потом добивать острогами. Ведьма предлагала невиданное. Предлагала многим. Но только у одного жажда добычи пересилила риск потерять всё. Отец Солёного первым и согласился всё это в море испытать. Правда, я-то знаю, что мама просто зафрахтовала его китобоя для испытаний за обычную сумму, что получают они за поход. Так что он в накладе бы не остался, даже если бы ничего не сработало. Согласился взять её людей и всё остальное. Ну, так он вернулся раньше всех. С забитыми под завязку трюмами.
Она ещё отсюда уехать не успела. При большом стечении народа рухнул ей в ноги, благодаря. Всё сработало. С одного выстрела гончую моря – самого быстрого кита убили. На них не охотятся почти. Их догнать невозможно, хотя они и не особо злобные. Так быстро он никогда бочки не заполнял. В тот же день лодку на другом корабле кит потопил. Трое погибло. Они и этого кита тут же убили. Бил бы ещё – некуда грузить уже.
Он при всех золото ей по ноги высыпал. Сказал, что две трети добычи с рейса – её. К той сумме ещё цену фрахта добавил. У него даже время оставалось на второй рейс в те воды. Сказал, что теперь всегда будет бить китов только так, как богиня показала.
Она к войне готовилась. Ей все средства увеличения доходов нужны были. С пушками решили идти многие.
Отцу Солёного она зимой ещё кое-что предложила. В принципе, как часто у неё бывало, не то, чтобы новое. Просто необычным образом улучшенное старое. Кита бьют с лодки, а разделывают на корабле. Вот и предложила идти в следующий год тремя кораблями. Двумя – теми, что у него были, а третий – переоборудованный военный. Один из самых больших. За зиму чаны и лебёдки установим, народ наберём. Малые корабли только бьют китов и буксируют к базе, тех, чьи туши быстро тонут, или просто помечают, кто долго на воде держатся. Большой их позже подберёт. На нём – только разделка туш. Ведь от кита почти всё в дело идёт. На маленьком корабле часто приходится тушу бросать, хотя мяса ещё много – солить негде, а ворвань дороже. На огромно корабле ничего не пропадёт.